Рассказ "Операция"

Всем привет.

Представляю вашему вниманию свой новый рассказ "Операция". 

Операция продолжалась четвёртый час. Антея, главврач больницы и, по совместительству, лучший хирург области, буквально по частям собирала юношу, лежащего на операционном столе. Его лицо с правильными чертами совершенно не соответствовало беспорядочному месиву внутренних органов. Каждый из них словно бросили о каменную стену и положили обратно. На спине молодого человека зияло несколько глубоких ран, а кости его рук и ног были сломаны в нескольких местах. Словом, обычно в таких случаях в графе "причина смерти" пишут: скончался от травм, несовместимых с жизнью. И если бы Антее показали рентген этого юноши, она бы сказала, что снимок сделан посмертно. Однако юноша был жив, а женщина-врач уже слишком много лет стояла у операционного стола, чтобы не удивляться даже самым странным случаям. Если уж порой совершенно здоровые внезапно хватаются за сердце и умирают, то почему бы не выжить человеку, на тело которого будто обрушили небольшой дом? Там знают, кого забирать, а кого оставить пожить ещё. Антея полностью сосредоточилась на ходе операции, стараясь не удивляться живучести пациента...

Ещё несколько часов назад главврач находилась в своём кабинете, готовилась выступать перед инвесторами - учреждению нужен дополнительный корпус. Многие больницы близлежащих областей закрывались. Устаревшее оборудование, отсутствие компетентного персонала, плохое финансирование, а главное, - у людей не было веры в то, что в тех учреждениях им помогут. Все старались добраться до больницы Антеи. И год от года этот поток только увеличивался. Ещё один корпус - не простая прихоть, а жизненная необходимость.
- Антея, спасайте скорее! - бойкая девчонка-стажёр словно влетела в кабинет своей начальницы.
- Герма, тебя не учили... - Антея осеклась, увидев лицо помощницы. - Что случилось?
- Там, "скорая", - Герма старалась одновременно говорить и восстановить нарушенное беготнёй дыхание, - пациент... совсем ещё мальчишка... весь ломанный-переломанный, но дышит. Панакий говорит, что он такого ещё не видал... ему только чудо поможет. Но он ведь ещё такой молодой и... - запнулась, немного потупив взор, - красивый...

Как только дверь в операционную закрылась за Антеей, Герма бросилась к старшему наряда "скорой", которая привезла юношу. Он сидел в буфете и ел суп, всем своим видом демонстрируя, что он должен жить, чтобы спасать чужие жизни. А чтобы жить, он должен есть.
- Пси-Хоп, привет. Слушай, Антея сейчас пошла парня оперировать, которого ты привёз. В его одежде были какие-то документы? - Герма постаралась придать своему голосу тон делового безразличия, которым обычно сообщают, что зарплата будет не в пятницу, а в понедельник, потому что начальству виднее.
Пси-Хоп даже не поднял голову, он обедал.
- Пси-Хоп? Ты меня слышишь? Я говорю, были ли какие-то документы у парня, что ты...
- "Здравствуй, Пси-Хоп. - Здравствуй, Герма. - Приятного аппетита тебе. - Спасибо большое. - Можно задать тебе вопрос или подождать, когда ты покушаешь? - Если не очень срочно, то я предпочёл бы доесть в одиночестве", - выдав этот "диалог" с обвинительными нотками, Пси-Хоп оторвал взгляд от тарелки и внимательно посмотрел на Герму. Девушка поёжилась от этого пытливого взгляда, который как будто поставил её на стул перед всем классом и заставил декламировать поэму Гомера, которую она даже не читала.
- Приятного аппетита тебе, Пси-Хоп. Извини, что отвлекла... Я... не хотела. Я хотела только про документы узнать... Кушай, я подожду... - Герма встала и неспешно побрела к выходу из буфета.
- Нет, - прилетело ей в спину от Пси-Хопа.
Герма обернулась.
- Ни одного документа при нём не было.
Герма хотела ещё что-то спросить, но Пси-Хоп снова вернулся к своей тарелке. Больше девушка его тревожить не решилась.

Антея продолжала "восстанавливать" юношу, но что-то в самом ходе операции её смущало. Поначалу она не задумывалась над этим, просто выполняла свою работу, но потом осознала, что всё происходит... очень быстро. Причём, она бы даже самой себе не смогла объяснить толком, что это значит. За всю свою врачебную практику Антея насмотрелась всякого: разрывы, раны, кровь, внутренности. И над каждым органом приходилось корпеть определённое количество времени. Как ни крути, а на один стежок шва уходит не меньше двух секунд. А значит, опытный врач всегда может достаточно точно сказать, сколько времени у него займёт зашить рану. Но в этом конкретном случае чувство времени подводило Антею - она заканчивала шов, хотя по её прикидкам должна была сделать не больше половины. И такая же странность наблюдалась во всём остальном в организме этого юноши...

Спустя час после неприятного разговора в буфете Герма приехала туда, где "скорая" подобрала молодого человека. Отсутствие документов только ещё больше распалило её любопытство, и она поставила себе целью выяснить, кто он такой, и что же с ним всё-таки произошло. Однако вместо ответов Герма получила ещё больше вопросов. Согласно координатам, данным водителем "скорой", молодого человека подобрали на пустынной обочине дороги. Самой высокой точкой, находившейся рядом, был столб линии электропередач. Но его высота не более пяти метров, я внутренности у молодого человека в таком состоянии, будто он упал этажа с шестого. Антея тоже удивилась, что он выжил, хотя и сделала вид, что такое состояние - совершенно нормальное. Откуда же он упал? Герма в недоумении бродила по пустырю. Единственной правдоподобной версией было: он упал с большой высоты, его кто-то подобрал, отвёз на машине и выбросил на обочину. Версия, после которой Герма запуталась окончательно. Она села в свой автомобиль и поехала назад в больницу.

Операция закончилась, состояние юноши было стабильным, Антея сняла перчатки и направилась к двери. В кабинете её ждала бутылка старого доброго эгейского вина и мягкое кресло. Перед дверью она остановилась, посмотрела в зеркало на лежащего под наркозом пациента и негромко произнесла "Ох, много вопросов тебя ожидает, когда ты проснёшься". Антея толкнула дверь, но вдруг услышала стон у себя за спиной. Она обернулась и на секунду обомлела - юноша пытался открыть глаза. Хотя наркотический анабиоз должен был продлиться ещё часа три. Антея развернулась и медленно подошла к кушетке. Юноша открыл глаза, а всё его лицо выражало сильную озабоченность, а то и вовсе тревогу. Он пытался шевелить руками.
- Тише-тише, - Антея отбросила в сторону любые логические доводы, что невозможно столь быстро выйти из наркоза, и сконцентрировалась на главном. - Как ты себя чувствуешь?

Молодой человек ничего не ответил. Он дёрнулся на кушетке и к удивлению Антеи моментально повернулся на бок. Его лицо исказила гримаса боли. Однако он не успокаивался - он поднял правую руку и провёл ей по своей спине. После этого посмотрел Антее в глаза и с болью в голосе спросил: Доктор, скажите, я смогу снова летать?

О чём пишут 15-летние?

Всем привет.
Что находится в головах у 15-летних? Казалось бы, в условиях созревания и взросления мысли могут быть только об одном. Ан нет. Одна из моих сотрудниц (пишет под псевдонимом Аристарх) не так давно перешагнула 15-летний рубеж. Сегодня она мне прислала на оценку отрывок из своего грядущего прозаического произведения. Не буду ничего говорить - читайте сами...

***
Проходя по аллейке, высаженной канадским кленом, я невольно улыбаюсь, и какая-то теплота пробирает меня до косточек. Прикрыв от солнца глаза, я пригнувшись прохожу под веткой, которая всю жизнь была намного выше уровня моих глаз. Теперь, из-под нее, мне видно голубую крышу желтого здания. Я улыбаюсь шире, а затем, распрямившись, начинаю спуск по давно поросшей высокой травой тропинке. Тропка стала заметно уже. Или же моя нога просто стала чуть больше. В черных лаковых туфлях отражается полуденное солнце. Оно высоко, светит, но не греет. Краем глаза я замечаю скворечник. Перекосился. Выцвел. Но держится. Надо отдать должное Гансу. Мужик свое дело знал, теперь бесполезно спорить с этим.
Я осторожно ступаю по ступенькам, серые штанины моих брюк свободно развеваются на ветру. Дерево скрипит под туфлями, будто приветствуя меня в последний раз. Я смотрю себе под ноги, боюсь поднять взгляд на гигантские двери. Думать уже становится тяжелее, мысли бьются о череп изнутри, заставляя коробку трещать по швам. Я стою. Стою и ровно вдыхаю воздух. В нем чувствуется затхлость и старина, запах мха и сырости.
Переборов себя, отбросив все предрассудки, я тяну на себя дверь, ухватив ее за потертую, потрепанную временем золоченую ручку. Готов поклясться, я слышал, как петли протянули свое печальное «прости». Я делаю шаг внутрь и попадаю в коридор, завешанный зелеными бархатными шторами. Странно, что они остались тут. На стенах краска облупилась. Видны трещины. Я тихо прохожу по коридору и направляюсь родное крыло. Перебирая в голове все, что я сделал за жизнь, я ускоряю шаг. С плеча летит пиджак. Он остается у подножья лестницы, а я взбегаю по ней вверх. Я не вижу своего лица, но готов поспорить, что уже почти рыдаю.
Половицы третьего этажа приветствуют меня радостными скрипами. Они провожают меня в мою комнату. Вытянутое помещение-мансарда, которое служило убежищем для меня и моих товарищей многие годы. Прохожу мимо незастеленной кровати Анта, и закрыв рот рукой пускаю первую слезу. Я падаю на колени и больно бью свои кости о пол. Быстрым движением руки стягиваю с кровати одеяло и, приложив его ко рту, кричу. Ни одна живая душа не должна услышать меня. Никому не должно быть известно, что я здесь.
Я пытаюсь встать. Ноги уже не держат меня. Я придерживаю себя за столбик кровати, поднимаю свое тело, ставлю его вертикально. Плету ноги к двум койкам у стены. Моя - с желтой подушкой, которую я украл из прачки, и Фица. Кровать в дельном порядке. На прикроватной тумбе лежит тетрадь. Под толстым слоем пыли я различаю инициалы. Ф. Пауэлл. К горлу подкатывается комок. Я еле сдерживаю его. Из-за слез в глазах мутнеет, и мне приходится вытирать их. Я беру в руки коричневую тетрадь. Это его дневник. Дневник старшего -перелетного. Так мы его называли. Парень который всегда был в центре внимания. Всегда был лучшим. Я стираю с обложки пыль, она толстым слоем покрывает подушечки моих пальцев. Мои руки медленно пролистывают все пожелтевшие страницы, и останавливаюсь я только на последней. На той, где старательно выведена дата и три строки "Сегодня мы убегаем. До нас добрались и здесь. Но я обязательно вернусь, и вздерну себя под потолком этой чертовой комнаты."
Под черными строчками выведена еще одна. Это дата. Одиннадцатое сентября 1939 года. День, когда мы покинули этот гадюшник.
Я уже не могу остановить свои слезы. Я скатываюсь по стене и, обхватив колени, рыдаю. Я кричу так громко, что меня можно услышать в реке преисподни:
-Я не смог спасти тебя! Прости меня! Фиц! Я обещал тебе, что защищу тебя любыми способами! Я не справился!
Вытираю слезы, размазывая серые пятна по лицу. Рот открыт, но ни одного звука из него не вырывается. Я беззвучно надрываю свои связки, подобно котенку зовущему свою погибшую мать. Заранее зная, что она не придет, я продолжаю молча выть.
Сделав пару глубоких вздохов, встаю. Придерживая себя за стену, я поднимаю голову к потолку, смотрю в самый светлый угол и, улыбнувшись, произношу почти шепотом. Надеясь, что услышит только он:
-Я сделаю то, что ты хотел. Я отпущу тебя. И себя…
Сказав это, я аккуратно расстегиваю рубашку, оголяя свое тело. Замечаю, что оно чересчур худощаво. На мне веревка. Она ошейником висит под моим подбородком, но не мешает дышать. Снимаю с себя петлю, и, подпрыгнув, перекидываю длинный конец через балку под крышей. Трясущимися руками кое-как я завязываю ее. Беглым взглядом окидываю комнату в поисках чего-то, что можно подставить по ноги. Тумбочка Фица подходит больше всего. Псевдокрасное дерево местами отклеилось от сырости, или же от времени. На ватных ногах я продираюсь сквозь пыльную завесу, и вот я уже стою на ней. Петля на шее. Я полон решительности, и я шагаю. Шагаю в неизвестность, но готов поклясться, что в минуты предсмертной агонии я видел перед собой лицо Фицжеральда Пауэла. Одного из близнецов, который дал мне веру в людей. И он мне улыбался.

У вас есть ещё сомнения в том, что талантами полнится русская земля? У меня - нет! Что же Аристарх напишет в будущем, если она такие тексты выдаёт уже в 15 лет? Посмотрим.
До связи!