О чём пишут 15-летние?

Всем привет.
Что находится в головах у 15-летних? Казалось бы, в условиях созревания и взросления мысли могут быть только об одном. Ан нет. Одна из моих сотрудниц (пишет под псевдонимом Аристарх) не так давно перешагнула 15-летний рубеж. Сегодня она мне прислала на оценку отрывок из своего грядущего прозаического произведения. Не буду ничего говорить - читайте сами...

***
Проходя по аллейке, высаженной канадским кленом, я невольно улыбаюсь, и какая-то теплота пробирает меня до косточек. Прикрыв от солнца глаза, я пригнувшись прохожу под веткой, которая всю жизнь была намного выше уровня моих глаз. Теперь, из-под нее, мне видно голубую крышу желтого здания. Я улыбаюсь шире, а затем, распрямившись, начинаю спуск по давно поросшей высокой травой тропинке. Тропка стала заметно уже. Или же моя нога просто стала чуть больше. В черных лаковых туфлях отражается полуденное солнце. Оно высоко, светит, но не греет. Краем глаза я замечаю скворечник. Перекосился. Выцвел. Но держится. Надо отдать должное Гансу. Мужик свое дело знал, теперь бесполезно спорить с этим.
Я осторожно ступаю по ступенькам, серые штанины моих брюк свободно развеваются на ветру. Дерево скрипит под туфлями, будто приветствуя меня в последний раз. Я смотрю себе под ноги, боюсь поднять взгляд на гигантские двери. Думать уже становится тяжелее, мысли бьются о череп изнутри, заставляя коробку трещать по швам. Я стою. Стою и ровно вдыхаю воздух. В нем чувствуется затхлость и старина, запах мха и сырости.
Переборов себя, отбросив все предрассудки, я тяну на себя дверь, ухватив ее за потертую, потрепанную временем золоченую ручку. Готов поклясться, я слышал, как петли протянули свое печальное «прости». Я делаю шаг внутрь и попадаю в коридор, завешанный зелеными бархатными шторами. Странно, что они остались тут. На стенах краска облупилась. Видны трещины. Я тихо прохожу по коридору и направляюсь родное крыло. Перебирая в голове все, что я сделал за жизнь, я ускоряю шаг. С плеча летит пиджак. Он остается у подножья лестницы, а я взбегаю по ней вверх. Я не вижу своего лица, но готов поспорить, что уже почти рыдаю.
Половицы третьего этажа приветствуют меня радостными скрипами. Они провожают меня в мою комнату. Вытянутое помещение-мансарда, которое служило убежищем для меня и моих товарищей многие годы. Прохожу мимо незастеленной кровати Анта, и закрыв рот рукой пускаю первую слезу. Я падаю на колени и больно бью свои кости о пол. Быстрым движением руки стягиваю с кровати одеяло и, приложив его ко рту, кричу. Ни одна живая душа не должна услышать меня. Никому не должно быть известно, что я здесь.
Я пытаюсь встать. Ноги уже не держат меня. Я придерживаю себя за столбик кровати, поднимаю свое тело, ставлю его вертикально. Плету ноги к двум койкам у стены. Моя - с желтой подушкой, которую я украл из прачки, и Фица. Кровать в дельном порядке. На прикроватной тумбе лежит тетрадь. Под толстым слоем пыли я различаю инициалы. Ф. Пауэлл. К горлу подкатывается комок. Я еле сдерживаю его. Из-за слез в глазах мутнеет, и мне приходится вытирать их. Я беру в руки коричневую тетрадь. Это его дневник. Дневник старшего -перелетного. Так мы его называли. Парень который всегда был в центре внимания. Всегда был лучшим. Я стираю с обложки пыль, она толстым слоем покрывает подушечки моих пальцев. Мои руки медленно пролистывают все пожелтевшие страницы, и останавливаюсь я только на последней. На той, где старательно выведена дата и три строки "Сегодня мы убегаем. До нас добрались и здесь. Но я обязательно вернусь, и вздерну себя под потолком этой чертовой комнаты."
Под черными строчками выведена еще одна. Это дата. Одиннадцатое сентября 1939 года. День, когда мы покинули этот гадюшник.
Я уже не могу остановить свои слезы. Я скатываюсь по стене и, обхватив колени, рыдаю. Я кричу так громко, что меня можно услышать в реке преисподни:
-Я не смог спасти тебя! Прости меня! Фиц! Я обещал тебе, что защищу тебя любыми способами! Я не справился!
Вытираю слезы, размазывая серые пятна по лицу. Рот открыт, но ни одного звука из него не вырывается. Я беззвучно надрываю свои связки, подобно котенку зовущему свою погибшую мать. Заранее зная, что она не придет, я продолжаю молча выть.
Сделав пару глубоких вздохов, встаю. Придерживая себя за стену, я поднимаю голову к потолку, смотрю в самый светлый угол и, улыбнувшись, произношу почти шепотом. Надеясь, что услышит только он:
-Я сделаю то, что ты хотел. Я отпущу тебя. И себя…
Сказав это, я аккуратно расстегиваю рубашку, оголяя свое тело. Замечаю, что оно чересчур худощаво. На мне веревка. Она ошейником висит под моим подбородком, но не мешает дышать. Снимаю с себя петлю, и, подпрыгнув, перекидываю длинный конец через балку под крышей. Трясущимися руками кое-как я завязываю ее. Беглым взглядом окидываю комнату в поисках чего-то, что можно подставить по ноги. Тумбочка Фица подходит больше всего. Псевдокрасное дерево местами отклеилось от сырости, или же от времени. На ватных ногах я продираюсь сквозь пыльную завесу, и вот я уже стою на ней. Петля на шее. Я полон решительности, и я шагаю. Шагаю в неизвестность, но готов поклясться, что в минуты предсмертной агонии я видел перед собой лицо Фицжеральда Пауэла. Одного из близнецов, который дал мне веру в людей. И он мне улыбался.

У вас есть ещё сомнения в том, что талантами полнится русская земля? У меня - нет! Что же Аристарх напишет в будущем, если она такие тексты выдаёт уже в 15 лет? Посмотрим.
До связи!

Немного настоящего юмора от Ильфа и Петрова

Всем привет.

Очень много вокруг в последнее время наблюдаю явлений, вроде поста-

авторы-которого-думают-что-это-смешно...

К сожалению, в большинстве случаев никакого вкуса у таких людей. Так что этот пост посвящаю всем

вкусолишённым - читайте и учитесь.

Вот это и умно, и смешно!

К слову, это мой любимый рассказ у них.

Читаем и насыщаемся искусством! 

Разговоры за столом

     В семье было три человека - папа, мама и сын. Папа  был  старый  большевик,
мама - старая домашняя хозяйка, а сын был старый пионер  со  стриженой  головой
и двенадцатилетним жизненным опытом. 
    Казалось бы, все хорошо. 
    И тем не менее ежедневно за утренним чаем происходили семейные ссоры. 
    Разговор обычно начинал папа. 
    - Ну, что у вас нового в классе? - спрашивал он. 
    - Не в классе, а в группе, - отвечал сын. - Сколько  раз  я  тебе  говорил,
папа, что класс - это реакционно-феодальное понятие. 
    - Хорошо, хорошо. Пусть группа. Что же учили в группе? 
    - Не учили, а прорабатывали. Пора бы, кажется, знать. 
    - Ладно, что же прорабатывали? 
    - Мы прорабатывали вопросы влияния лассальянства на зарождение реформизма.
    - Вот как! Лассальянство? А задачи решали? 
    - Решали. 
    - Вот это молодцы! Какие же вы решали задачи? Небось трудные? 
    - Да нет, не очень. Задачи  материалистической  философии  в  свете  задач,
поставленных  второй  сессией  Комакадемии  совместно   с   пленумом   общества 
аграрников-марксистов. 
    Папа отодвинул чай, протер очки полой пиджака и  внимательно  посмотрел  на
сына. Да нет, с виду как будто ничего. Мальчик как мальчик. 
    - Ну, а по русскому языку что сейчас уч... то есть прорабатываете? 
    - Последний раз коллективно  зачитывали  поэму  "Звонче  голос  за  конский
волос". 
    - Про лошадку? - с надеждой  спросил  папа.  -  "Что  ты  ржешь,  мой  конь 
ретивый, что ты шейку опустил?" 
    - Про конский волос, - сухо повторил сын. - Неужели не слышал? 

                   Гей, ребята, все в поля 
                   Для охоты на
                   Коня! 
                   Лейся, песня, взвейся, голос. 
                   Рвите ценный конский волос! 

    - Первый раз слышу такую... м-м-м... странную поэму, - сказал папа.  -  Кто 
это написал? 
    - Аркадий Паровой. 
    - Вероятно, мальчик? Из вашей группы? 
    - Какой там мальчик!.. Стыдно тебе, папа.  А  еще  старый  большевик...  не
знаешь Парового! Это  знаменитый  поэт.  Мы  недавно  даже  сочинение  писали -
"Влияние творчества Парового на западную литературу". 
    - А тебе не  кажется, - осторожно спросил папа, - что  в  творчестве  этого
товарища Парового как-то мало поэтического чувства? 
    - Почему мало? Достаточно ясно выпячены вопросы сбора ненужного коню волоса
для использования его в матрацной промышленности. 
    - Ненужного? 
    - Абсолютно ненужного. 
    - А конские уши вы не предполагаете собирать? - закричал  папа  дребезжащим 
голосом. 
    - Кушайте, кушайте, - примирительно сказала мама. - Вечно у них споры. 
    Папа долго хмыкал, пожимал плечами и что-то гневно  шептал  себе  под  нос.
Потом собрался с силами и снова подступил к загадочному ребенку. 
    - Ну, а как вы отдыхаете,  веселитесь?  Чем  вы  развлекались  в  последнее
время?
    - Мы не развлекались. Некогда было. 
    - Что же вы делали? 
    - Мы боролись. 
    Папа оживился. 
    - Вот это мне нравится. Помню, я сам в детстве увлекался. Браруле, тур  де-
тет, захват головы в партере. Это очень полезно.  Чудная  штука  -  французская
борьба. 
    - Почему французская? 
    - А какая же? 
    - Обыкновенная борьба. Принципиальная. 
    - С кем же вы боролись? - спросил папа упавшим голосом. 
    - С лебедевщиной. 
    - Что это еще за лебедевщина такая? Кто это Лебедев? 
    - Один наш мальчик. 
    - Он что, мальчик плохого поведения? Шалун? 
    - Ужасного поведения,  папа!  Он  повторил  целый  ряд  деборинских  ошибок
в оценке махизма, махаевщины и механицизма. 
    - Это какой-то кошмар! 
    - Конечно, кошмар. Мы уже две недели только этим  и  занимаемся.  Все  силы
отдаем на борьбу. Вчера был политаврал. 
    Папа схватился за голову. 
    - Сколько же ему лет? 
    - Кому, Лебедеву? Да немолод. Ему лет восемь. 
    - Восемь лет мальчику, и вы с ним боретесь? 
    - А как по-твоему? Проявлять оппортунизм? Смазывать вопрос?
    Папа дрожащими  руками  схватил  портфель  и,  опрокинув  по  дороге  стул,
выскочил на улицу. Неуязвимый мальчик снисходительно усмехнулся и прокричал ему
вдогонку: 
    - А еще старый большевик!  
    Однажды бедный папа развернул  газету  и  издал  торжествующий  крик.  Мама
вздрогнула. Сын сконфуженно смотрел в свою чашку. Он уже читал постановление ЦК
о школе. Уши у него были розовые и просвечивали, как у кролика. 
    - Ну-с, - сказал папа, странно  улыбаясь, - что  же  теперь  будет,  ученик
четвертого класса Ситников Николай? 
    Сын молчал. 
    - Что вчера коллективно прорабатывали? 
    Сын продолжал молчать. 
    - Изжили наконец лебедевщину, юные непримиримые ортодоксы? 
    Молчание. 
    - Уже признал бедный, мальчик свои сверхдеборинские ошибки? Кстати, в каком
он классе? 
    - В нулевой группе. 
    - Не в нулевой группе, а в приготовительном классе! - загремел отец. - Пора
бы знать!
    Сын молчал. 
    - Вчера читал, что этого вашего Аркадия, как  его,  Паровозова  не  приняли
в Союз писателей. Как он там писал? "Гей,  ребята,  выйдем  в  поле,  с  корнем 
вырвем конский хвост"? 
    - "Рвите ценный конский волос", - умоляюще прошептал мальчик. 
    - Да, да. Одним словом: "Лейся, взвейся, конский голос". Я все  помню.  Это
еще оказывает влияние на мировую литературу? 
    - Н-не знаю. 
    - Не знаешь? Не жуй, когда с учителем говоришь! Кто написал "Мертвые души"?
Тоже не знаешь? Гоголь написал. Гоголь. 
    - Вконец  разложившийся  и  реакционно  настроенный  мелкий   мистик...   -
обрадованно забубнил мальчик. 
    - Два с минусом! - мстительно сказал папа. - Читать надо Гоголя, учить надо
Гоголя,  а  прорабатывать  будешь  в  Комакадемии,  лет  через  десять.   Ну-с, 
расскажите мне, Ситников Николай, про Нью-Йорк. 
    - Тут наиболее резко, чем где бы то ни  было, - запел  Коля,  -  выявляются
капиталистические противоре... 
    - Это я сам знаю. Ты мне скажи, на берегу какого океана стоит Нью-Йорк? 
    Сын молчал. 
    - Сколько там населения? 
    - Не знаю. 
    - Где протекает река Ориноко? 
    - Не знаю. 
    - Кто была Екатерина Вторая? 
    - Продукт. 
    - Как продукт? 
    - Я сейчас вспомню. Мы прорабатывали...  Ага!  Продукт  эпохи  нарастающего
влияния торгового капита... 
    - Ты скажи, кем она была? Должность какую занимала? 
    - Этого мы не прорабатывали. 
    - Ах, так! А каковы признаки делимости на три? 
    - Вы кушайте, - сказала сердобольная мама. - Вечно у них эти споры. 
    - Нет, пусть он мне скажет, что такое полуостров? - кипятился папа. - Пусть
скажет, что такое Куро-Сиво? Пусть скажет, что за продукт был Генрих  Птицелов?
    Загадочный мальчик сорвался с места, дрожащими  руками  запихнул  в  карман
рогатку и выбежал на улицу. 
    - Двоечник! - кричал ему вслед счастливый отец. 
    - Все директору скажу! 
    Он наконец взял реванш. 

Согласитесь - это гениально.

Читайте хорошие произведения.

До связи. 

Архитектор-множитель

            Привет.
            Тебе обо мне ничего неизвестно, зато я знаю тебя лучше, чем ты сам. Я твой архитектор-множитель. Каждый твой выбор порождает большое количество вселенных. Их-то я и создаю. Как только ты сделал свой первый в жизни осознанный выбор в пользу одного, параллельно запускается вселенная, в которой ты при точно таких же исходных данных выбрал другое. С этого всё начинается. Представляешь, какое количество вселенных ты порождаешь каждую минуту, принимая решения того или иного характера? Причём, решения могут быть сложными, когда нужно выбрать что-то одно из большого количества вариантов, так и элементарными, вроде "позвонить сейчас или через полчаса?". К двадцати годам многие решения ты принимаешь уже неосознанно, порождая тем самым сотни вселенных ежедневно.
            Ты хочешь знать, как я успеваю за твоими решениями? Не могу сказать, что это просто, но и не смертельно сложно. Измерение в котором я живу, позволяет оперировать таким ресурсом, как время. В твоём мире он невосполним. А клонировать вселенные вообще просто. Ведь в каждой из них лишь одна изменяющаяся единица - ты. Ты в определённый момент времени. Даже пока ты читаешь этот текст, я создаю параллельные вселенные, в которых ты прервался, чтобы налить себе чай, решил позвонить другу, отлучился по нужде и так далее. Кстати, ты помнишь, о чём говорилось в первом абзаце? Вот и ещё из одной вселенной появилось две: в одной ты продолжил читать, не отрываясь, в другой - ненадолго посмотрел чуть выше. Всё просто.
            Но не о своей работе и не своём измерении я хотел тебе поведать. Однажды я заметил, что количество твоих вселенных перестало расти. Хотя это странно. Обычно человек доводит до автоматизма повторяющийся выбор. Таким образом, у него больше времени остаётся на новые решения. Когда количество вселенных сокращается до одной, человек умирает. Это послужило для меня поводом посетить твой мир. То, что я увидел, ужаснуло меня. Вернувшись, я сразу написал тебе это письмо. Я понял, почему количество стало падать - ты перестаёшь принимать решения, потому что их принимают за тебя.

            На этом я заканчиваю. Конечно, ты можешь решить, что это письмо - всего лишь шутка, и не стоит придавать ему значения. Но зато это будет чисто твоё решение, и одной вселенной станет больше. Надеюсь, больше мне не придётся тебе писать. Прощай.

© Марсель Македонский